 |
Пещеры и вулканы Малой Азии
Внезапно — это всегда случается внезапно, даже если летишь в Стамбул пятый раз, — внезапно в иллюминатор вплывает море. Затем — кромка суши, затем Босфор, узкий, как и положено быть демаркационной линии Европа- Азия
 |
|
|
|
 |
|
Турция - КУПИТЬ ПУТЕВКУ можно в офисе продаж, по адресу:
|
|
|
|
|
|
|
 |
|
|
|
 |
Рядом со мной в кресле дремлет подруга Лена. Увидев пробку разнокалиберных кораблей в проливе, Лена возбуждается, словно попала в свою стихию: 'Как на Рублевском в пятницу!' Лена — состоятельная гедонистка, владеет тремя языками, рекламным агентством и навыками скоростного вождения. Последнее — особенно ценное качество в путешествии к центру Турции; собственно, Лена и едет со мной водителем, хотя у нас с ней разные цели. Мне нравится нырять в среду — путешествовать, не заглядывая в путеводитель, есть в придорожных кафе, где после еды хозяин льет тебе на руки дешевый одеколон, и ночевать, где застанет ночь. Подруга готова встречаться со средой в точках ее высших достижений, а ночевать — в местах из каталога The Leading Hotels of the World. Мы c ней так и дружим: она борется с моим аскетизмом, я — с ее гедонизмом. На этот раз полем битвы стала Каппадокия.
Мы стартуем, когда день переваливает за половину. Пересекаем мост через Босфор, который вблизи напоминает не Рублевку, скорее — Москву-реку в самом широком месте, выскакиваем на платное шоссе. Первый ориентир — Анкара, конечный пункт — Гёреме, крохотная деревушка в складках вулканической лавы.
Проходит час, другой, а мы все несемся вперед и вперед. Первый раз тормозим, чтобы заправиться, другой раз — чтоб перекусить. На каждой заправочной есть приличного вида дешевый фаст-фуд — 'Макдоналдс' либо что-то вроде. Но хочется-то настоящего турецкого ужина. Мы тормозим в деревне, до названия которой не снизошла самая подробная карта страны, — у такой же, как деревня, безымянной забегаловки. На прилавке выставлены в ряд полсотни креманок с засохшей гадостью. На полках — шеренга пакетов с чипсами. Мрачный усатый дядька обещает нечто под названием 'тюрлю' — но через час. В отчаянии прошу сварить кофе, но срочно. Кофе приносят через полчаса откуда-то с улицы — и, судя по его температуре, варили кофе на другом конце деревни.
Наверстываем упущенное время, разгоняясь под 150, хотя отчаянно мешают грузовики: чем ближе к Анкаре, тем их больше. Поздним вечером проскакиваем по объездной столицу, к райцентру Невшехир попадаем еще часа через два. После огней Анкары Невшехир — ничтожная туманность. За Невшехиром замедляем ход — не пропустить бы поворот на Гёреме. Дорога круто уходит вниз, буквально обрушивается в темный провал. И тут перехватывает дыхание: по обе стороны дороги из темноты вырастают гигантские белые, ярко освещенные каменные грибы. Сморчки высотой с хрущевку льнут друг к другу. Внутрь сморчков ведут либо норы, либо крохотные норки, но чаще — нормальные человеческие двери. Снаружи к каменным грибам лепятся нормальные человеческие жилища, а дорога между тем ведет на дно ущелья, в самое нутро страннейшего из городов.
Лучшая пещера
Пещера стоит $15. За эти деньги к ней прилагаются окно, кровать, душ в туалете и завтрак. Такая же, но с обогревателем, телевизором, феном и фруктами фламбе на ужин, стоит уже под сотню. Мне нравится одна пещера, где из окна видна кривая мощеная улочка, перед домом напротив припаркована зеленая тележка в цветочек и свалены в груду рыжие тыквы, а две старухи выдалбливают из тыкв семечки и над чем-то хохочут. Но Лене подавай лучшую на земле пещеру.
Лучшая была найдена на въезде в Гёреме, в отеле Ataman — постройке в стиле старых греческих купеческих домов, наполовину вросшей в гору. Мы произносим два слова: 'arch' и 'cave', местные знаки качества, — и нас селят в пещере с арочным сводом, в котором, как в алькове, водружена двуспальная кровать. Интерьер — старинная мебель с инкрустацией да оттоманка, покрытая ковром и заваленная подушками. И невероятная тишина, даже когда открыты настежь окна: на дворе постный месяц Рамадан — и 'Атаман' совершенно пуст. Гостей ждут только через месяц, когда будут праздновать Байрам, — тогда сюда приедут состоятельные турки.
Под утро нас будит грохот за окном. По улице идет старик и стучит по жестяной банке, зовя мусульман к молитве и трапезе: после рассвета и вплоть до первой звезды правоверным есть не положено. Утром мы завтракаем на террасе в полном одиночестве. С террасы открывается вид на соседнюю деревню Учисар: на вершине горы, изрытой насквозь и превращенной в крепость, развевается алое турецкое знамя. Официант, которому совершенно нечего делать, рассказывает, что весной в Гёреме будут избирать нового мэра, отличного парня: он обещает вырыть в городе подземный переход.
— Видите, — машет в направлении единственного в городе перекрестка, — машины здесь носятся как сумасшедшие, а люди не смотрят по сторонам.
Первый пешеход появился на перекрестке десять минут спустя. Когда мы доели завтрак, по дороге проехала первая машина. Кажется, каппадокийцам просто нравится грызть камень.
Баллоны
Три миллиона лет назад вулкан затопил лавой сотни километров земли. Три миллиона лет вода и ветер прочесывали слой затвердевшей лавы, разрушая и превращая ее в причудливейший из земных ландшафтов. Вулкану со временем дали имя Эрджияс, а созданная им природная аномалия была названа Каппадокией.
Мы поднимались над Каппадокией вместе с солнцем. Пока огненный диск выползал над Эрджиясом, почтенная английская пара воздухоплавателей объясняла технику безопасности: если при приземлении шар завалит корзину, нужно упереться спиной в стенку и согнуть ноги. Вместе с нами тренировались упираться молодая японская пара и семья корейца, ведущего специалиста США по профилактике СПИДа. Когда все было готово, мистер Ларс Эрик Моор дернул за веревочку прямо над моей головой, горелка с грохотом изрыгнула сноп огня, и мы без единого толчка взмыли вверх.
Взлетаешь на воздушном шаре — будто смотришь в объектив камеры, давя на кнопку 'Zoom'. В объектив целиком въезжает Розовая долина, похожая на спящего шарпея; ветер несет на гигантский термитник — Гёреме. Иногда мы спускаемся так низко, что виден пробор на макушке роющегося в земле огородника; иногда поднимаемся на такую высоту, что впору вести топографическую съемку. Вплываем в ущелье, окрысившееся гигантскими каменными зубами, и англичанин демонстрирует класс пилотажа, проплывая аккурат между двух резцов; корзина кошмарно скрипит, елозя днищем по макушкам тополей. Идя два часа спустя на посадку, мы плывем над степной деревней. На улицу из домов вдруг вываливают дети. Они несутся к нам со всех сторон — двое, шестеро, тридцать детей, все в синих костюмах. 'Merhaba! merhaba! hello!' Мистер Моор улыбается детям, как Эвита Перон. Мистер Моор летает над этой школой 10 лет — с тех самых пор, как переселился сюда из Англии. На часах почти девять, сейчас прозвенит школьный звонок.
Грызуны
Церквей — пещерных, объединенных в крупные комплексы, куда водят туристов, и труднодоступных, куда не добраться даже с проводником, в Каппадокии под тысячу. В Гёреме, в музее под открытым небом, они запружены туристами, как Елоховская церковь в Пасху. В ущелье Ихлара в них никого не встретишь, они есть в Чавушине, в Соганлы — они повсюду. Кто вырыл эти крестообразные норы, заканчивающиеся вверху куполом — не разберешь. Может, первые христиане, бежавшие сюда из римской Палестины; а может, те только начали, а продолжили византийские монахи — об этом говорят великолепные настенные росписи. Турки-сельджуки, пришедшие сюда, когда обветшала Византия, относились к христианским святыням лояльно, Оттоманская империя тоже не обращала на них внимания. И только кто-то, где достало роста, повыковыривал на фресках нашим апостолам глазки.
Люди вгрызались в лаву не только там, где она выступала над землей. Иногда они забирались вглубь, выгрызая подземные города. Один такой сохранился в пыльном поселке Деринкую, где на площади старухи торгуют тряпичными куклами в платках и шароварах. Девочка лет пяти с ожогом вместо лица клянчит деньги, суя мне в руки такую же, как у старух, куклу, только изрядно замусоленную. К девочке с ожогом присоединяется мальчик в соплях. Мимо по дороге проезжает крохотный трактор с прицепом. Трактор оседлала баба в штанах. Дети с воплями бегут за трактором, мы тем часом ныряем под землю.
На пятьдесят пять метров вглубь ведут узкие лестницы и покатые спуски для скота, на каждом уровне есть и хлева, и апартаменты, и специальные ниши с круглыми каменными блинами — переборками, которыми задраивали коридоры, если наступал враг.
Я несусь вперед, что означает в этом городе — вниз. Чем ниже, тем холодней. Свет едва-едва проникает сюда через вентиляционные шахты: если с восьмого этажа выглянуть из шахты вверх, катакомбы представляются холодной, промозглой альтернативой канонической преисподней. Мне страшно и весело. Лена плетется сзади, задыхаясь от усталости и ярости.
Некоторые любят погорячее
Утешение для подруги нашлось в горячих источниках в степи за городом Ургюп — в шести километрах от Гёреме. Чтобы не плескаться с другими туристами, мы отправились туда на ночь глядя. Нас было там всего двое в этой степи, в этом открытом бассейне, куда из забранного в трубу источника поступает сладковатая горячая вода. Только мы с подружкой да банщик — мануальный терапевт с комплекцией мясника. Переодеваться в кабинке на осеннем воздухе не очень-то приятно. Но в сорокаградусной воде под прослойкой пара чувствуешь себя — как летом в Анталье. Пока банщик подергивал за ногу мою подругу, мне полагалось поливать ее горячей водой из тазика. Когда моему позвоночнику ставили диагноз 'сколиоз', подруга поливала меня. На мой вкус, можно было бы обойтись без водных процедур: после массажа, я была уверена, к сколиозу добавится пневмония. Но Лене все нипочем — даже то, что коврик, на котором нас массировали, был не то чтобы очень чист. Она лежала в воде на спине, как паша на перине. Я держалась ближе к горячей трубе и старалась забыть про грязный коврик и сколиоз. Где-то взвыла и захлебнулась лаем собака, над головой — низкое небо, похожее на ночную Анкару с объездной дороги. В центре Анкары зависла сочная, идеально круглая луна.
Узелки
В степи жгут стерню и собирают картошку, на сухом дереве у дороги сидит ястреб. Мы едем в Соганлы. Долина с полудюжиной ранневизантийских пещерных церквей и одноименная деревня находятся по пути в город с мистическим названием Нигде. Редкий турист сюда добирается. Дорога из деревни в ущелье ведет мимо крестьянских хибар. Наперерез кидается очередная старуха с тряпичными куклами в руках. Купить куклу оказывается дешевле, чем уговорить старуху освободить дорогу: $2 за штуку.
Я спрашиваю, нет ли еще и шаровар вроде тех, что на ней самой: цветастые, ситцевые и дико смешные. Старуха зовет к себе домой — лишних шаровар нет, но можно же просто выпить чаю.
Живет она, само собой, в пещере, к пещере пристроен сарай, туалет — на улице. Нас заводят в гостиную — свежевыбеленную арочную гробницу, по периметру уставленную плюшевыми диванами. Муж умер два года назад — много пил, со старухой живут ее дочки — девушки на выданье. Лицо той, что постарше, закутано платком. Она будет хорошей женой; здесь о таких говорят: 'Он у нее был первым, она у него — последней'. Вторая дочка, хорошенькая и полная, платка не носит и того гляди сбежит из дома. На ней спортивные штаны, майка в облипку, и более всего она похожа на студенток из Европы, которые ищут в Каппадокии приключений с местными парнями. В семье все, даже младшая оторва, умеют ткать: невеста должна перед свадьбой подарить жениху ковер.
Профессиональных ткачих мы видели на фабрике в Ортахисаре: сутулые женщины сидят на низких стульях перед станками и, сверяясь с рисунком, молниеносным движением цепляют уток за основу. Перед нами пара работников разворачивает на полу небольшой шерстяной коврик. Хакан — он и экскурсовод и главный менеджер — загибает угол коврика и объясняет, что ковер ценен узелками. По каппадокийской манере завязывать узелки местные ковры называются херике. У шерстяного херике узелков меньше, чем у шелкового. Вот такой шерстяной, полтора метра на два, стоит $600. Шелковый, размером с постер из журнала, — $1 000. Мне довольно и этого зрелища — я не куплю ни первого ковра, ни шелкового постера. Но подруга приосанивается — прямо гранд-дама — и требует показать самый лучший ковер. Хакан смотрит недоверчиво и несет шерстяные херике: этот — по рисункам, вывезенным из Парижа в XIX веке, а вот реплика старинного каппадокийского ковра, тридцать тысяч. Я сгораю от неловкости, но подруга все требует самый лучший ковер, шелковый. Хакан недовольно качает головой и мнется, подруга машет кредитной картой. Приносят чай в крохотных стаканчиках. Я делаю глоток и захлебываюсь: Хакан бросает на пол нечто нереальное. Лазурная гладь, такая блестящая, что кажется влажной. Если посмотреть на него справа, ковер меняет цвет, теперь он розовый, как камень Розовой долины. Зайдешь с тыла — бледнеет и кажется почти белым. С четвертой стороны ковер видится густо-сиреневым. Сложно представить, что на эту красоту когда-нибудь ступит нога человека — даже если человек выложит за шелкового хамелеона 53 тысячи долларов. Что до меня, то мне уже бы не хватило и на дешевый килим: мы возвращаемся домой.
Бричка с яблоками
Долины Каппадокии на закате кажутся живыми. Кажется, складки лавы еще не остыли и все еще движутся, что фантастические каменные грибы — это пузыри земли, тронешь — они лопнут. Хочется поразогнать с этой земли людей — они уже подточили камень где успели, а когда-нибудь от него останется только белая пыль, которую ветер уже и сейчас метет по дорогам. Но за Соганлы можно не беспокоиться: людей здесь совсем немного. И вероятно, когда-нибудь они уйдут отсюда вовсе.
Перед тем как отправиться в Анталью, откуда вылетает наш самолет, мы делаем крюк и снова едем в долину. Здесь все — простота и целесообразность. Вместо белого нарядного туфа Гёреме — бурый камень, полное отсутствие туристического лоска, ровным счетом нечего оценивать в звездах. И церкви, церкви, пещерные церкви — полуразрушенные, с провалившимися куполами, торжественные; здесь чувствуешь вполне, чего стоило вырыть эти норы упертым монахам. Дорога к церквям идет через деревню. Из-за забора на дорогу выскакивает истеричный петух. Во дворе женщина доит овцу, а мальчик держит овцу за голову, чтоб не дергалась. Мальчик помладше тянет за хвост осла: чего им друг от друга надо? Мы забредаем в придорожное кафе: за калиткой ни души, столики под деревьями уже без скатертей, но еще не убраны. Под яблоней стоит старая-старая бричка. Лежа в этой бричке у подножия горы, мы жуем холодные сладкие яблоки и решаем: это первое место во всей Каппадокии, где равно хорошо и мне, и моей подруге-гедонистке.
По материалам: "Афиша.ру"
|
 |
